Персефона не должна была использовать свои силы в подземном мире.
Законы подземного мира весьма конкретны - здесь нет места жизни, кругом только смерть. И владычица преисподней принимает действующие правила игры, пусть и не совсем добровольно: её силы в царстве супруга сдерживаемы чем-то более могущественным, чем она сама. Использовать силы, связанные с жизнью, в подземном мире можно только на самом примитивном уровне. Таким образом, спускаясь в обитель смерти, она отказывается не только от матери и солнечного света, но и от своих сил, сущности богини плодородия. Какое досадное недоразумение. Впрочем, Персефона не до конца сформировала свое отношение к побочному эффекту.
Кора никогда не могла сравниться в своих умениях с матерью-Землей. Кликали её цветочной богиней не только из большой любви ко всему красивому (что впоследствии сыграло с ней злую шутку), но и потому что по воле Девы мир смертных наполнился цветами разных форм и цветов: вербена, пионы, лилии. Все красивые, все бесполезные. Ведь цветы не прокормят зимой или в любое другое время года. Не отсрочат неминуемую гибель.
Среди всего прочего, Деметра, очевидно, не готовила дочь и в королевы подземного мира. Честно говоря, у дочери складывается ощущение, что мать и вовсе не планировала расставаться с любимым ребенком и от этой мысли становится страшно. И радостно. Что избежала этой участи, что прозрела. Возможно с потерями, но как могла.
Персефона не должна была обращать внимание на Минту.
Ведь наяда Кокитоса не ровня королеве подземного мира. И Сеф старалась не предавать значения, честно. Относилась как к назойливой мухе. Игнорировала сам факт её существования, как бы часто про наяду не говорили. А про Минту говорили, разумеется. Не так уж и отличны боги от своих творений, если задуматься: любят сплетни, любят лезть в чужую постель.
Особенно в постель Многоименного, разумеется, покуда все связанное с ним окутано тайной.
Особенно, после похищения, о котором талдычат во всех мирах.
Персефона хмурит брови и отмахивается от неуместных вопросов, носит маску безразличия и скуки, которой у мужа научилась. На самом деле, сама ничего не понимает. Зачем Гадес похитил её? Почему именно её? Любопытство мучает, но гордость оказывается сильнее. Потому что она дочь Зевса и Деметры, потому что с ней не пристало так обращаться. А Гадес посмел. И, видит Зевс, не может его за это простить. За то, что ворвался в её жизнь, перевернул все верх дном и считает себя правым. Не видит в чем проблема.
Среди всего прочего, Деметра, очевидно, не готовила дочь отстаивать свою честь. И оттого Сеф действует так, как может: позорит своего мужа и мать, всеми силами. Низводит их до своего (незначительного) уровня, как кажется. Да, Гадес весь из себя мрачный и страшный, но какой из этого прок, если даже собственную жену не может держать в узде?
Роман с Зевсом будоражащий и эмоциональный, вне всякого сомнения, но также фикция чуть более, чем полностью. Персефона держится за него, потому что это дает дополнительные преференции, а ещё, как она надеется, этот факт не нравится и Деметре, и Гадесу.
И Минта, что бесит богиню плодородия больше всего, понимает все. Тычет в лицо своим знанием, из раза в раз напоминает о том, что поступки королевы подземного мира жалкие. Персефона понимает прекрасно, но не может остановиться. Утопает в эмоциях, сложно отличить, где они заканчиваются, а где начинается ложь. Потому что Зевс не только любовник, но и отец. Некогда недостижимый, а теперь как на ладони. И Сеф злится на себя, а выливает все на нимфу. Которая поняла её. Которая презирает её за слабость. Которая не может просто ЗАМОЛЧАТЬ!
Персефона не должна была превращать Минту в растение.
Потому что Минта стремительно уменьшается, зеленеет, а спустя мгновение остается только мята.
Потому что последняя эмоция Минты, как нимфы, – это превосходство.
И Сеф топчет наяду, выплескивает все то, что копилось в ней годами. Всю ту ненависть к своей беспомощности, к своей глупости. К самой себе. И только когда перестает чувствовать Минту, когда все что от неё остается это порванное растение до Персефоны доходит что только что произошло. В панике она вновь обращается к своим силам. Уж коли смогла превратить живое существо в растение должна быть и обратная трансформация. Верно?
Персефона падает на колени, водит руками беспрестанно. Как бы не старалась вернуть нимфе былой облик, как бы не пыталась вернуть её к жизни: все безуспешно. Все, что выходит - очередной пучок мяты. Мята заполняет собой берега Ахерона, теснит асфодели на их полях, в Элизиуме и, Сеф знает наверняка, когда в следующий раз поднимется в мир смертных – встретит мяту и там.
Вновь и вновь пытается она обратить былое вспять и только когда на плечи ложатся чужие руки оставляет попытки.
Персефона не должна была убивать Минту.
Так она и говорит раз за разом своим спасительницам – Эриде и Кер. Те со знанием дела кивают, передают бокал амброзии за бокалом. Персефона послушно пьет. С каждым бокалом шок отступает, на место ему приходит спокойствие. Потому что так наяде, в общем-то, и надо. Потому что шаталась все время вокруг да около, подначивала.
Права Эрида, нимфа просто-напросто завидовала.
Права Кер, богиня была ещё нежна с ней.
Сеф не особо доверяет обеим, хоть они и были с ней по-настоящему добры сегодня. Сбегает от них, как только понимает, что мир перестает быть четким. Идет в их с Гадесом опочивальню. Укладывается на свою половину ложе, смотрит в потолок. Сна ни в одном глазу. Ведет головой в сторону Гадеса. Тот кажется таким безмятежным, мало отличным от того, что она созерцает обычно. Так не пойдет.
Поднимается резко, перекидывает ногу через его тело. Устраивается на коленях поудобнее.
– Ты спишь? – спрашивает она, как ни в чем не бывало. Складывает левую руку в кулачок, стучит по груди мужа, словно в дверь. Не дождавшись ответа, наклоняется вперед. Сгибает руки в локтях. Тянется к уху.
– Я убила твою нимфу.
Но почему убив Минту Персефона чувствует такое умиротворение?
